Как и в прошлом году, как и двести лет назад, пришел декабрь, окна подернулись узорчатой марлей инея...

Г. Белых «Республика Шкид»


ek  вк  brest-kult  

VideoHosting 

Александров Николай

         Николай Алексеевич Александров родился 4 января 1954 года в селе Мегра Белозерского района Вологодской области. Окончил Литературный институт имени Горького (семинар поэзии) в 1978 году. Автор книг стихов «Кварта» и «Долгий путь в Китеж». С 1980 г. живет и работает в Бресте (Беларусь). В 1990 году создал и возглавил первую в Брестском регионе негосударственную газету "Брестский курьер", которою руководит до сей поры. В 2000-м году "Брестский курьер" был удостоен премии "Молодая пресса Восточной Европы" фонда газеты "Die Zeit" (ФРГ, Гамбург).

 

 

 

 

       ***

Отчего в моем сердце томится – гони, не гони –
Эта нить золотая, натянутая сквозь дни?
Хоть слаба и тонка, но прочней не найти ничего,
Все богатство моё и беспечное мотовство.

Чуть заденешь – она зазвучит, зазвенит, запоет,
И сквозь дали бескрайние двинется чувств ледоход,
И на мокрые тополи ринутся с шумом грачи,
И зелёная змейка рассвета пробьётся в ночи.

А у времечка норов бывал беспричинно крутым,
Заволакивал очи слезами отечества дым.
Отчего ж в просквоженной ветрами времен тишине
Только светлая эта струна отзывается мне?

И не помнится злого. Садится на сруб стрекоза.
Словно с фрески Рублёва, глядят в мою душу глаза,
Чтобы вынуть со дна, осторожным ведёрцем звеня,
В чуткой дрожи воды отражение чистого дня.

       Двое

Она ему говорит: - Не забудь кашне.
Ветер сегодня на улице, горло застудишь.
Ну, ступай, голубчик, темнеет в окне.
Да не хлопай дверью! – внука разбудишь.

А! – забыла – в аптеку ещё зайди.
Купи себе валидола, а мне ношпы.
И под ноги, милый, внимательнее гляди.
Вон как время бежит к ночи…

А потом она молча всматривается вослед,
Как он кульгает с палочкой по брусчатке.
Во дворе мерцает клёнов багряный свет,
Тени ветвей на тротуаре шатки.

Сама себе тихо шепчет: “Помоги тебе Бог” -
Старенькая Джульетта в домашнем халате.
Улетает в небо её осторожный вздох.
Журавлиный клин плывёт по небесной глади.

Возвращается в комнату, трудно дыша. Альбом
Достаёт с полки шкафа, перебирает страницы.
“Ты помнишь, Ромео? - я здесь была в голубом,
А в небе мелькали ласточки да синицы.

Потом – война и репродуктора зев,
Голосом Молотова возвестивший разлуку.
С мамой прощался, на табурет присев.
Со мной расставался, поцеловав мне руку.

Служил в саперной роте, строил мосты,
Через Ниссу, Зее и Одер тянул переправы.
А я вот радисткой была, разменяв мечты
На орден солдатской Славы…”

На краю кровати Джульетта сидит одна.
За окном смеркается. Тянется ожиданье.
Ходиками на комоде тикает тишина.
Скоро ли ты, Ромео, вернешься с заданья?..

       Алине

Вельможные сумерки сада.
Мазуркою полнится дом.
Ах, пани Алина, не надо,
Не надо, не надо о том.

Не звякнет по лестнице шпора
Улана, не вздрогнет свеча,
И шелковым парусом штора
Уже не взлетит у плеча.

Себе ли, судьбе ли поверишь?
Все дальше - кричи, не кричи -
Тот вербный, тот ветреный берег
С фольварком и бричкой в ночи.

Минуло - и что нам за дело,
Когда отзвенело туше,
Отмаялось и отболело
В остуженной веком душе.

Но что же в той музыке было,
Чему и названия нет,
Что в памяти лет сохранило
Незримый, но царственный след?

Должно быть, мы все ещё - глина
Под трепетной перстью Творца.
Не надо, ах пани Алина,
Не прячьте, не прячьте лица...

       Брестская мелодия

Я люблю этот город осенний.
Он играет листвою, даря
перелетную боль потрясений
в мимолетном дыму сентября.

Будто ноты соборного "Ныне
отпущаеши..." - птичья строка,
растворяясь в разбавленной сини,
устремляется под облака.

И, читая небесные своды,
ощущаешь душой между тем,
что дарованный посох свободы
ты уже не заменишь ничем.

Только жаль этот день, уходящий
с неизлитой печалью в глазах.
К симеоновским высям летящий,
голос в храме поет "И воззвах..."

Весь в заботах, волненьях, подсчетах,
этот город и горек, и благ.
Тает мёд в вечереющих сотах.
К полусвету плывет полумрак.

Спи, тревога. Усни, моя дума...
Лодки Мухавца гладит волна,
и на веже безмолвного ЦУМа
осторожная дремлет луна.

Листья тихо ложатся на плиты
тротуаров, под света круги.
Спи, мой город, забыв про обиды,
пересуды, хворобы, долги...

       ***

Ветром взвихренные листья,
пролетают, словно лица,
и кленовый Моген-Довид
прилипает на асфальт.
Золотая небылица
довоенных лет всё длится,
дальним эхом время двоит.
Кто вы, листья? Как вас звать?

Шмуль, Ревекка, тетя Хая,
ребе Йоселе, - вторая,
худшая из бед еврейских,
мировая подошла.
Надышала дымным смрадом,
моровым дохнула ядом.
Босх, твои ночные фрески
лишь фантазий зеркала.

Тетя Хая спит на небе,
ей читает Тору ребе,
вспоминая про Ревекку,
и про Шмуля, и про всех.
Листья льются, словно снеги
или слезы. В черном веке
перепутаны все вехи -
где рыдание, где смех.

Лишь простор тысячелетий
обозначит день последний
в брестском крохотном пространстве,
в трепетанье бедных душ.
...Ветер. Листья. Сон вечерний.
Ладит мётлы Моисеич.
И гудки окрестных станций
свадебный играют туш...

       ***

Звезды августа, словно медовые спелые соты,
собирают пернатых в стаи, чьи перелёты
обозначены чутко на перекрестьях радаров,
стерегущих блаженное небо, ведь, знать, недаром,
дядя, и здесь ты лупил бонапартово войско
с ходу и в лёт, заправляя заряд по-свойски,
хотя мусью в общем-то не были виноваты,
отправляясь в поход из тихой шенгенской хаты,
оставив при этом брюхатую будущую вдовицу,
а также соседскую разбитную девицу,
положившую на него глаз, но слишком поздно, -
он сложил голову где-то здесь под Лиозно
или под Кобрином, Бог знает, ведь писарь при штабе
заплутал в географии и не отписал бабе
о точном месте упокоенья ея неуёмного мужа,
отчего ей выпала не долгая в общем-то мука:
от родильной горячки она угасла, как птичка,
согревавшая гнездо, но не высидевшая яичка;
потому и нынешний август грустит тенисто
по французским уланам и партизанам Дениса,
сверяя часы истории по перелетам
пернатых, причастных к медным медовым сотам
вечного неба, которому до лампады
визы, таможни, радары, гром канонады,
кавалерийские лавы, контрабандисты, шведы и ляхи,
эшелоны с зерном, встречные песни и пляски,
ведь небо послушно только птицам да Богу,
ну и ладно, пора и нам - в добрый путь понемногу...

       Чаадаев

В престольной по летящим листьям
Струится свет невечных истин,
Темна летейская вода,
И Чаадаев по Басманной
Спешит в своей крылатке странной.
Куда? Бог ведает, куда.

Рим далеко, а старость близко.
Век повыдергивал из списка
Все дорогие имена.
И за Рогожскою заставой
Лежит с улыбкою лукавой
Без краю и конца страна.

А что осталось? Только это:
Неуследимый промельк света
Среди скудеющих ветвей,
Да заполночь свеча в оконце,
Да утром зябнущее солнце,
Да горсть неосторожных дней.

Судьба? Какие с нею счеты?
Рядиться не было охоты
Задумчивому ездоку.
Она везла по воле свыше.
Но-но, родимая, потише!
Зима торопится к виску.

Средь одинокого скитанья
По бездорожью мирозданья
Мелькали версты и огни,
И светочем неугасимым
Всходил над половецким дымом
Лик Родины, судьбе сродни...

       Овидий

I

Каменный берег, цепким плющом увитый,
в сумерках слушает медленный шум прибоя,
листающий слитки медуз и скорлупки мидий.
Над горизонтом гаснет бледно-рябое
небо в багряных перьях. Полно, Овидий,
с подслеповатой грустью щуриться в сонное море --
выпей лучше вина под стрехой у своей лачуги.
Всхлипы чаек сулят ненастье. В пленном просторе
пойманы сетью Евксина ладьи и фелуки.

II

Шляпки серебряных звёзд проступают над крышей
меж облаками, кочующими ордою
над сарматскою дикой степью. Издали слышен
говор овечьей отары, тянущейся к водопою
у излучины Истра. Огонь, в очаге возникший,
пляшет по хворосту, не согревая сердце,
на манер весталок, нагих и желтоволосых.
Ну что, Овидий, снова некуда деться
от бессонницы, гложущей тело, и поздних вопросов?

III

Степь лежит в клубящейся мгле сырою овчиной,
пропахшей ветрами с моря и конским потом.
Меж Римом и Скифией вечность неразличима,
прорезанная стрижиным одним перелетом,
расколотая журавлиным парусным клином.
Но, увы, мой милый Овидий, твой путь безвозвратен
и лодку твою с прибрежья уносит волна отлива.
На понтийских письмах разводы соленых пятен.
А любовь в вечном городе спит и дышит счастливо...

       ***
Такой далекий путь домой
Окольным кругом –
То берендеевой зимой,
То вешним лугом.
Через знакомые места,
Поля и веси,
Где ветры плачут неспроста
По-человечьи.
Где острова ушедших лет
Не вдруг отыщем.
Где брезжит вифлеемский свет
Над пепелищем.
А вдоль дорожной колеи
Как бы сквозь слезы –
Седые волосы земли –
Стоят березы…
Бабушка
Помирала бабушка Фоминишна...
Перемыла избу и мостки,
Проворчав коту: "У этих, нынешних,
Всё не тем путём, не по-людски..."
Повязав лицо платочком клетчатым,
Ковыляя на сухих ногах,
Прополола грядку с луком репчатым
И лукошки прибрала в сенях.
А когда пришла невестка к вечеру
С фермы и вернулся с поля сын,
Делать совершенно было нечего -
Дом блестел, как новенький алтын.
И легла она под окна бледные
На постель из белого холста.
"Вроде всё, как надо, худо-бедно ли...
Господи, забыла про кота!.."
Встала с непонятною ломотою.
Кот лизал поджарые бока.
Поглядела на него с заботою:
"Ишь, не напасешься молока..."
И взирал на бабушку с почтением
Хмурый Спас из темного угла.
Бабушка вздохнула с облегчением -
И спокойно к ночи отошла...

       ***
Что за диво, создатель, ильинские эти набеги!
Пробуждается память до легкого звона в крови,
Словно где-то дорогами детства грохочут телеги
И на плечи ложится крыло материнской любви.

В светлой раме двери, замерев, ты вбираешь все это
Всем живым существом, осторожными жилками чувств -
Запах мокрой полыни, бескрайние всполохи света
И растрепанный ливнем колючий шиповника куст.

       Виа Маргутта

«Пронто?..» - ночная мембрана мурлычет сонно
в доме, чьи окна глядят на виа Маргутта.
Дождь пробежал, шурша, по шерстке газона,
по виноградным листьям, ограду одевшим густо,
по тротуару в бликах немого неона.

Ночь безответна. Некому грусть поведать
в бледном мерцании бра неприбранной спальни.
В окнах колеблются тени тисовых веток.
«Пронто?..» – в мембране отзвук прибоя дальний
смешивается с гудком корабля напоследок.

Кто это, Анна, играет впотьмах с тобою?
Сетки морщинок у века в зеркале чётки
рядом с височной жилкою голубою.
Годы спешат, будто военные сводки,
подгоняемые атакующею трубою.

В Рим все дороги выстелены босыми камнями,
но даже в грядущих днях грозового фронта
можно расслышать озябший голос Маньяни
в шорохе капель по винограду: «Пронто?..»,
ожидающий отзыва в дальней мембране…

       ***
Если падать – то падать в объятья.
За окном – белых мух кутерьма.
Там свои подвенечные платья
шьёт на скорую руку зима.

Обогреем дыханьем ладони.
Пусть над крышами кружится снег,
под мелодию Альбинони
занося наш бессонный ночлег.

       Человек номер восемь

Мимо вкось разбежавшихся сосен
Поезд рвал пелену тишины.
В нём не спал человек номер восемь -
Он ещё не вернулся с войны.

В нём хрипела тоска героина
И свинцовое горе цвело.
А снаружи крылом херувима
Ночь метельная била в стекло.

Ложка мелко звенела в стакане,
Как синица в далёком краю.
Он забыл своё имя и званье –
Помнил только свой номер в строю.

Поезд глухо отсчитывал стыки,
Не сбиваясь с ночного пути.
С верхней полки свисали простынки.
Время солью скрипело в горсти.

Человек номер восемь сутуло
Вышел в тамбур, судьбу торопя.
И сказало трофейное дуло
То, что прятал он сам от себя.

Полыхнула смертельная жатва
Посреди снеговой целины.
…Никогда – ни сегодня, ни завтра -
Он уже не вернётся с войны.

       Пиросмани

В апокалиптическом тумане,
Где поют Верийские сады,
Ходит-бродит грустный Пиросмани,
Ищет маргаритины следы.

Облетела старая чинара.
День погас в вечернем свете дня.
Замерла в ветвях воронья свара.
Маргарита, слышишь ли меня?

И выходят из туманной зыби,
Позади оставив ночи тень,
Белый агнец, пламенные рыбы,
Алый буйвол, золотой олень.

Ничего ему уже не надо,
Только бы светила в тишине
Эта виноградная ограда.
Маргарита, приходи ко мне…

       ***
Сентябрь гуляет по Полесью
Неудержимыми дождями,
Протяжную заводит песню
И плавит свечи в сельском храме.

Поля отправились на отдых.
Лось бродит по грибной поляне.
Горят костры на огородах
Цветами желтыми в тумане.

А ты летишь напропалую
В авто судьбе своей вдогонку,
Напоминая удалую
Наездницу и амазонку.

На отдых ухватив полночи,
Стремишься к новому рассвету,
А день становится короче,
Дорогу уступая ветру.

Не избегая перегрузки,
Душа о будущем мечтает,
И легкий говорок французский
Тебя в пути сопровождает.

А я твержу: “Je t'aime, родная,
Пусть будет и зимой тепло нам”.
Сентябрь, страницы дней листая,
Витийствует седым Вийоном…

       Вечер в Брест-Литовске. 1913

Встретимся в Брест-Литовске
В саду городском, где клёны
Роняют стрекозьи крылья
На клумбы петуний и роз.
Там бегает мальчик в матроске,
И метранпаж влюбленный
Арию Эскамильо
Насвистывает под нос.

- Ах, Александр Абрамыч! -
Слышно в окне буфета, -
Равенство ваше и братство –
Средство для простаков
Вместо клистира на ночь.
- Эка хватили, Федя!
Напрасно вы так, напрасно…
Ну-с, за паденье оков!..

Пальцы крошат лениво
Табак на льняную скатерть.
Мягкие перезвоны
Пробует Симеон.
Над непрочтенной «Нівой»
Вьётся дымок «Дуката».
Медленные вороны
Кружатся между крон.

Со стороны вокзала
Зов паровоза ровно
Тянется, отправляя
Пульмановский состав
В путь. А по небу ало
Заря разметалась, словно
Решив доплеснуть до Можая
Жаркий цыганский рукав.

Дробно по Миллионной
Пляшет копытный цокот –
Скрылся за поворотом
Легкой пролетки верх.
А метранпаж влюбленный
Вспомнит лишь узкий локоть
Да вспыхнувший Камелотом
Взгляда лукавый свет.

Вот и фонарщик рыжий,
Скаля весёлые зубы,
Мотеле окликает
С лестничных эмпирей.
Мгла укрывает крыши,
Арки, афишные тумбы,
И мотыльки мигают
В горенках фонарей.

- А не пора ли, Федя,
Бросить все эти бредни
Да на десерт отведать
Сарвера синема?
Нынче блистает фея,
Сказывали намедни,
Сущая дива – эта
Мигом сведет с ума!..

Сад отдыхает в бусах
Бледной росы вечерней.
Чу! - соловей прибрежный
Соло ведет впотьмах.
Камнем застынь - любуйся
Жемчугом звёздной зерни,
Высыпанной небрежно
В облачных закромах.

В окнах – покой и дрема.
Пыльные мостовые
Медленно остывают
После подошв и колёс.
Все у нас нынче дома.
Покуда ещё живые.
Покуда ещё не знают,
Куда их поток унёс…

Сарвера синема – кинотеатр «Лотос» А.Сарвера,
один из первых в Брест-Литовске

       ***
Жизнь на краю –
безнадежно близкого лета,
из-за реки наплывающей молча грозы
в сизых лохмотьях туч и посверках света,
даль рассекающих лезвием острой косы.

Птицы затихли. Дрожит листва в лихорадке.
Рябь на воде. Поклоны бьют камыши.
Встать на краю, с ненастьем играя в прятки.
В небо вглядеться. О, жизнь моя, не спеши!

Дай надышаться любовью, свежестью ветра,
Сердце мое в ладони твои погрузи,
Чтоб согрелось оно, как птица в гнезде.
                                                      Нет ответа…
Туча так близко. Дети бегут от грозы.

       1914. Первая мировая вблизи Бреста

Под цветами белыми шрапнели
Прикорнули серые шинели.

Полдень августеющий высок.
Шмель гудящий целится в висок.

А в лесочке у струистой Лани
Спешенные сгрудились уланы.

Шутят и толкуют о своём,
Глядя в беспокойный окоём.

Там нудит в крестах аэроплан,
Бомбочкою целится в улан.

Кони воду пьют, мотая гривами
Меж склоненными к реке седыми ивами.

Жёлтый полдень разливает сны.
Сполох августовской тишины.

Время Николая Гумилева.
Цокот угасающего слова…

       ***
Я вышел в снегопад, шагами зиму меря.
Двор в белой кисее был как колонный зал.
В накидках пуховых озябшие деревья
Хранили тишину. И я себе сказал:
“Пускай идут снега, пускай хлопочет вьюга,
Пронизывая даль знобящим серебром.
Давай беречь тепло, давай любить друг друга
И светом согревать наш безнадежный дом…”

       ***
Семирамида! –  как прекрасна ты
В цветении садов твоих небесных,
Где ласточки струятся с высоты,
Где зов любви звенит в хвалебных песнях.
Но рухнет кров, и догорят мосты,
И сны былые растворятся в безднах.

Семирамида! – волосы твои,
Как водопад, струятся вдоль лопаток.
В твоих руках стекаются ручьи,
И голос твой пленителен и сладок.
Мне крикнуть тебе хочется: “Живи!” –
Но рушится времён миропорядок.

Семирамида! – с кем тебе сейчас
День завершать и возлегать на ложе?
Уже заката свет в садах угас
И страсти коготки бегут по коже,
И стон любви пронизывает нас,
Живущих ныне, до сердечной дрожи…

       ***
Спутница осени – светлая грусть
Золота пряди вплетает в берёзы
И, отрешаясь от сумрачной прозы,
Строки Псалтири твердит наизусть.

Полон мерцанием лиственный свод.
Весь палисад облегла облепиха.
В старом дому по-осеннему тихо,
Будто никто уже здесь не живёт.

Небо струится последним теплом.
На зиму убраны дачные грядки.
Тянутся птицы на юг без оглядки.
Время рубежное, дней перелом.

Серый ангорец на груде листвы,
Грея бока, возлежит, как вельможа.
Свиток пространства, прибытки итожа,
Льётся рекою седой синевы…

       Вяселле

Гой ды з дзедава завулка
распляскалася вяселле!
Ты гуляй, мая рачулка,
гамані, хмельнае зелле!
          Ой красуня-вішня
          Сёння замуж выйшла.

Будьзма таньчыць мы да скона
дня, пакуль зара не сгасне.
Выйдзі ў круг, дачка Лявона,
каблучкамі ў зямлю лясні!
          Ой красуня-вішня
          Сёння замуж выйшла.

Зноў хустэчкі, як вавёркі,
пляшуць з картузамі ў згодзе.
Хай мільгают ў небе зоркі,
як сяброўкі ў карагодзе!
          Ой красуня-вішня
          Сёння замуж выйшла.

Гэта добрае вяселле
разгулялася ў вёсцы!
Моў, заутра на пахмелле
паднясе нам чарку хтосці.
          Ой красуня-вішня
          Сёння замуж выйшла.

        Гуканне

- А што ты тут робіш, Алёна,
Спяваючы доўгую песню,
Ў лясочку ля юнага клёну?
- Гукаю Весну…

- А што ты тут робіш, Алесе,
На лузе ля сенажаці,
Дзе пьюць жаўрукі паднябессе?
- Гукаю Маці…

- А што ты тут робіш, Галіна,
У полі, дзе марыць глеба
Пра шпаркия струны ліўня?
- Гукаю Неба…

- А што ты тут робіш, Антосе,
Ў бары, дзе драўляная мова
Стамілася ў безгалоссі?
- Гукаю Слова…

- А што ты тут робіш, Рыгорка,
На ўзгорку ля млына старога,
Дзе ўсходзіць Максімава зорка?
- Гукаю Бога…

- А што ты тут робіш, Кастусе,
Адрынуўшы горкую здраду,
На вежы званоў Беларусі?
- Гукаю Праўду…

Страница 1 из 82