Blowjob
Возвращайся в рай, - ответил Творец, - ибо я не создал ничего, кроме рая. Ад ты сам носишь с собой.

Сергей Лукьяненко «Спектр»


ek  вк  brest-kult  

VideoHosting 

Глазов Владимир

Владимир ГлазовВладимир Глазов (род. в 1974 г.) – поэт и эссеист. Публикуется в периодических изданиях с начала девяностых. Некоторое время учился на филфаке Брестского педагогического университета. Бросил, осознав, что поэзия и филология, по крайней мере – для него, несовместимы. По старой доброй советской традиции долгое время сторожевал. С 2010-го по 2016-й год работал в газете «Брестской курьер», вел постоянную рубрику «Фамильное древо Брестчины». За эти шесть лет вышло более двухсот очерков об уроженцах края. В 2015 году вышла отдельным изданием книга с частью этих очерков «Симфония еврейских судеб Брестчины». Участник фестивалей «Киевские лавры» и «Вершы на асфальце» в Минске. В 2013 году вышла книга избранных стихотворений «Время собственное». Живёт в Бресте.

 

ИЗ КНИГИ «ВРЕМЯ СОБСТВЕННОЕ»

ЦИКЛ «СВЕТА ПОЛОСА»

 

Дымок девяностых

 

Я таскал у отца «Столичные», «Космос», «Орбиту»,

а с молочных бутылок бежал с подругой в кино.

Я от школы спасался «Сицилианской» защитой

или авторской песней и долгим взглядом в окно.

 

А еще медсестра колола изящною ручкой

мне церебролизин, АТФ и ноотропил.

Эту дикую боль разбавлял любимой игрушкой –

пишмашинкой отца, а он в одиночестве пил.

 

Пионеры играли в футбол, в «Тимура», в «Зарницу».

Во дворах – подкидной или «храп»: копеечка – банк.

Я лежал на диване, глотал томами страницы –

на таинственном острове я и мой Росинант.

 

И склерозом рассеянным мама жива… убита.

Проиграли страна и отец с похмельем борьбу.

Я, глотая дымок, один выхожу на орбиту,

на таинственной звёздочке лбом врезаюсь в судьбу.

 

* * *

 

           Так начинается день:

           зубной прожорливой болью.

                         В. Г., 1994 г.

 

Восемнадцать лет назад

я о боли наугад

черкал длинные стишки.

Ночи были коротки.

А к утру они сбывались.

Через сутки забывались.

Так все это повторялось.

Дни и годы повторялось.

 

Что ж, теперь – сплошная ночь.

Знаю, некому помочь.

- Что, дружочек, подарить?

Рифму? – Как-то не до рифм…

И не то, чтоб башню сносит.

В темноте меня заносит.

Жизнь свою строчишь вдогонку.

Боли собственной вдогонку.

 

* * *

 

По юности я раз в году менял прописку,

сторожевал ночами по фирмам и церквям.

И плыли облака над головою низко,

когда сводило губы к возвышенным стихам.

 

Теперь я днём пишу мудрёные статейки.

Мне говорят: «Попроще! Не будь таким снобом».

И вот я в простоте серьёзен, незатейлив.

И облака всё выше на небе голубом.

 

Эх, помню, было так: заваливает сменщик,

Григорий или Виктор – сивушный тот овал.

А ты идёшь в отдел и получаешь деньги

за то, что с Джеймсом Джойсом всю ночку прогулял.

 

* * *

 

Вчера на улице стихи кричали.

Все про любовь, про радости-печали

в кольце тройном, пожалуй, человек из ста.

И вспыхивали фотоаппараты,

чтоб вопли мигом проявить «вконтакте».

И вдохновенье охраняли три мента.

 

А я стоял, хмельной и злой, в сторонке

и занимал глухую оборонку

дабы в порыве позитива не сблевать.

Я милую обнял, шепча на ухо:

«Пойдём отсель, прекрасная подруга,

в неприбранный мирок наш тихо горевать».

 

* * *

Могли бы, но не захотели

парить при жизни в облаках.

Тяжка душа в здоровом теле,

что с проповедью в кулаках

добра. И от лихих пощечин

вторую щеку сохранив,

держусь тропинок и обочин,

оград, заборов и канав.

В канаве, в полудреме сладкой,

я грежу – в мультике одном –

как белокрылые лошадки

все скачут в небе голубом. 

 

* * *

 

                …но лучше сиди и считай слоги.

                                                   Ольга Брагина

 

Наследство прими и долги раздай.

Оставшееся – пропей.

Но лучше сиди и считай слоги,

отсчитывай ямб, хорей.

 

Когда одинок, позови слугу,

чтоб просто по роже дать.

Но лучше сиди и считай слоги,

расставив по ходу «ять».

 

Завидев красотку, там, вдалеке,

купи для нее букет.

Но лучше сиди и считай слоги,

вдогонку отправь сонет.

 

Пусть будут шаги легки на ветру.

Пусть вечно горит фонарь.

Но лучше сиди и считай слоги,

рифмуя со словом «дар».

 

Пусть будет кругом океан-печаль,

чьи волны – божья роса.

Ты лучше сиди и считай слоги.

Разверзнутся небеса.

 

Рецепт

 

Сиди на сухом пайке:

 

Информационности,

Гражданственности,

Оппозиционности,

Не пей шампанского

Властолюбия.

 

Принимай каждый день:

 

Ампулу вдохновенья,

Капсулу отчужденья,

Инъекцию солнечного луча

От паралича

Зренья,

Таблетку забвенья,

Настойку обладанья,

Микстуру измены,

Капельницу любви,

Электрофорез разлуки.

 

И тогда, возможно,

Избегнешь –

 

Ожирения собственной значимости,

Исторической необходимости,

Экономической недостаточности,

Рака представительской железы,

Открытого перелома сердца.

 

* * *

 

                И я кричу в ответ: На той неделе.

                Но той недели нет в календаре.

                                                        И. Б.

 

Хотелось не любви – печали и вниманья.

Дешевого вина, словесной шелухи.

Хотелось в темноте тяжёлого желанья,

чтоб после написать воздушные стихи.

 

Хотелось обнаженной, вычурной натуры.

Объятий без любви, участья без души.

Хотелось безымянной, беспросветной дуры,

чтоб именем наречь в светлеющей тиши.

 

Хотелось на заре безмолвного прощанья.

Чтоб в жизни, как в кино, - ах, юность и мечты –

уходишь босиком до нового свиданья…

А будет ли оно – о том ни я, ни ты.

 

Всё в прошлом – нелюбовь с гусиной кожей тела.

Звонишь мне: «Приходи – под вечер… на заре…»

И я, как тот поэт, кричу: «На той неделе».

И той недели точно нет в календаре.

 

 

 

* * *

 

Я не «Орбит» жевал, а курил «Орбиту».

Я играл в футбол, а бейсбольной битой

не махал, хоть чтил Фитцжеральда, Хема,

а из слов ненавидел одно – богема.

Все друзья мои сочиняли вершы.

Один я – стихи – не о водах вешних.

Слава богу, у них о буслах – ни строчки.

А один из них так расставил точки,

Все над I – во хмелю, браваде, отваге,

что бухает теперь свободно в Праге.

А другой, как и я, всех зеленых змиев

укротитель – смотался, зараза, в Киев.

Хоть немного, но ловим мы оба кайфа,

наливая каждый себе по скайпу.

Я – один: и пью, и пишу по-русски,

проглотив язык… Вот и вся закуска.

 

* * *

 

Хорошо молоть белиберду

на разбитой лавочке в саду.

 

Милая, нам хватит чепухи,

чтоб пройти до смерти в две руки.

 

Без меня же милой пустяков

хватит до скончания веков.

 

Будет в облака она смотреть

как порхает плюшевый медведь.

 

Утром

 

Как-то так все устроены, заняты…

Кто-то – в школу, а кто – на завод.

Целью, цепью ли общими стянуты –

вот аллея каштанов идёт,

корни вывернув, в ногу с рабочими,

ветерок обвевает их путь,

облака в небесах озабоченно

набухают – им тоже тянуть

эту лямку бессмысленной важности…

Вот ведь сказано: «В поте лица…»

При таком-то давлении, влажности…

До конца, до конца, до конца.

 

1 сентября 2012

 

Я в девять лет на кухне сочинил –

и было это в восемьдесят третьем –

первейшее своё стихотворенье

о том, что, может быть, Земля

гранитною плитой сегодня станет.

Такой серьезный мальчик был.

 

Провидца из меня не вышло, слава богу.

Но это вот неясное волненье,

когда слова в необходимом ритме

приливом катят, тайный смысл являя, –

со мною навсегда осталось.

 

По-прежнему пацан девятилетний

с восторгом принимает на себя

удары слов в необходимом ритме…

Боится смерти общей и своей

и шепотом неясным пишет

первейшее свое стихотворенье.

 

* * *

 

Водки и пива мне, и коньяка!

Баб мне, чтоб справа – смерть, слева – тоска!

 

Только – не сон, не виденье. Угар!

Забвение, морок, ужас, кошмар.

 

Что, голубица, стучишься в окно?

Я уж с вороной прижился давно!

 

Зернышко к зернышку. День, там и год.

Я поплюю, и она поклюет.

 

Что же, что тесно нам в клетке? Смешно!

Песенки петь – это, право, грешно.

 

Сладкоголосых – до черта без нас.

Рыком ли, скрипом – и волк не продаст!

 

Водки и пива мне, и коньяка!

Чтобы ни звука мне тут, у виска!

 

Сам разолью, подставляй стаканЫ,

пять с половиною литров вины.

 

 

Колыбельная

 

Как же дико, страшно, жутко –

жить! Все – морок и беда.

Отлучаться на минутку,

пропадая навсегда.

 

Помнить всё. И то, и это…

Кто – тебя и ты – кого…

Вряд ли чувство было светлым…

И оно давно мертво…

 

Как же резки, беспощадны

капли этой синевы!

Мостовые скользки, шатки…

Не сносить мне головы!

 

Видеть все. И то, и это…

Мордой – в столб иль об косяк…

Ах, спасибо! Да, с рассвета

я башку ношу в руках…

 

Как же грустно и печально

мир летит ко всем чертям!

Ах ты, майя, майна-чайна –

будем в топке по часам!

 

Ничего. Ни то, ни это…

Ночь, ты сам себе Бабай…

Потуши-ка сигарету…

Если можешь, засыпай…

 

* * *

 

…А время тихо тикает,

тикает под шумок.

Я говорю заикою,

что золотой песок

на пляже скоро кончится

и слезет весь загар.

Уже несётся гончая…

Кораллы не украл

у Клары. Только ракушки

я слушал вечный шум.

И был вне кадра, ракурса,

но не кричал «бежим

в тень!», хоть была и та еще

жара. С горла я пил –

не жаропонижающие –

вино и спирт-этил.

Не глянцевый, а – сланцевый,

не снимок – негатив,

на берегу останется.

Его сдадут в архив.

 

Дом

                 

                   И. Л.

 

1

 

Так, дорогая, все так –

пол из-под ног, сквозь чердак

мышь залетит иль звезда.

Даром, что август прошел.

Платок накинь, капюшон.

Бедность – еще не беда.

 

Нам не уехать отсель –

фундамент, видишь, просел.

Дом корни пустил. Воды

и дров принесу, любовь

моя, приготовишь борщ

красный – до первой звезды.

 

2

 

Так далеко никогда

никто, дружок, не зайдет.

Облако или звезда,

снег, может быть, или дождь –

вот и все гости. Вода

в чане вскипела – смотри! –

бедность – еще не беда –

борщ мне не пересоли

 

* * *

 

Ни слов, ни музыки не надо.

От дома к парковой ограде

недолгий путь лежит.

Любимая, мы одиноки.

На этой самой верхней ноте

поется наша жизнь.

 

Её не слышно в общем гаме –

как ни настраивай динамик,

антенны в небеса.

Вот всё, что есть, совсем немножко –

ограда, узкая дорожка

и света полоса.

 

ИЗ НОВЫХ СТИХОТВОРЕНИЙ

ЦИКЛ «ПРИ СВЕТЕ НОЧНИКА»

 

40 Ватт

 

Тьма дневная иль ночная –

лампа светит в 40 ватт.

Я всего лишь уточняю

жизни медленный распад.

 

Существительная скука.

Прилагательный покой.

40 ватт на всю округу.

Правой левую жму руку:

 

«Здравствуй, здравствуй, дорогой!

– Как дела? – Да помаленьку…

– Выйдем, что ли, на балкон?

– Нет, давай смотреть на стенку...

Облака за горизонт

уплывают… – Незнакомка

крутозадая идёт…

– Так, дружок, давай заткнемся!

Слушай музыку без нот…»

 

***

Я научился жить не торопясь.

Живу по солнцу – пастушок-простушка.

Прирученная мною каждый час

не истерит настенная кукушка.

 

Мой сон послеобеденный тяжел.

Проснусь, вино студёною водицей

разбавлю… Пригублю… И хорошо…

Зачем душа обязана трудиться?

 

А в сумерках приходит нимфа. С ней

за день мой легкий до утра награды…

С зарей мне снится список кораблей

и вспененные строки «Илиады».

 

***

По Вайлю и Генису русскую лит-ру глотал,

уху и пельмени варил.

Фонтанку и Мойку, а там – за каналом канал –

стопа за стопою зубрил.

 

На Пестеля сердце замкнулось, когда впопыхах

к балкону, казалось, взлетел.

Мальчишка с полесских болот рос на длинных стихах,

теперь я стоял не у дел.

 

Забрался мальчишка далече, не ведая как,

припал во Вшенорах к стене

с одышкой…Здесь Лунную воду носила в руках…

Теперь-то что делать-то мне? –

 

потерянно я озирался на горы в лесах.

Спасибо, друг дал прикурить –

он в Праге полжизни – ответил мне весело так:

«Уху и пельмени варить».

 

В Потёмках

 

Чужая, говорят, душа – потемки.

 

Пять лет брожу в потёмках, собирая

насущный хлеб заплесневелый:

сухие корки дат, мякину

войн, революций и репрессий,

и месиво, и крошево костей.

 

Там-сям скребу сусеки, а душа,

как черный маленький котенок,

не ведаю, в каком углу,

мурлычет жалобно и просит

не молочка, так хоть водички.

 

И правда, человек есть то,

что ест он. Призрак

или тень, давно оставившая тело,

плывет в неведомом пространстве,

по невесомым клавишам стучит –

далеких духов вызывает.

Они молчат. И, слава богу, что молчат.

 

Заговори они – что это будет?

Вранье, жеманство, светский лепет,

гусарская бравада, анекдот,

катрен альбомный с пошленьким намеком…

История, Джойс говорил, кошмар,

который снится и нельзя проснуться.

 

Давно оставившая тело тень

плывет в неведомом пространстве,

по невесомым клавишам стучит,

в испарине, едва не задыхаясь, –

проснуться все никак не может,

ни почесаться, ни зевнуть, ни подрочить…

 

***

И медленно и неправильно,

как Веничка завещал,

живешь пограничным барином,

с утра наливаешь чай –

 

к полудню лишь чаша полнится.

Хлебнёшь, так, разок-другой.

И что только, чёрт, не вспомнится…

А было ли то с тобой?

 

Бывает, лишь только к вечеру

от стенки взгляд отведешь.

Ну, что ж ты, дружок, так нервничаешь?

Весь в пепле. Ну, что ж, что ложь

 

с любовью смешал? Выкрадывал

объятия впопыхах.

Ведь если и жить по правилам –

по правилам языка,

 

когда накрывает грамматика

в квартире полупустой.

И ты посреди Адриатики

лишней стоишь запятой.

 

***

У меня налицо черты оседлости.

Я пишу, к своей обращаясь светлости,

из предместий неисчислимой давности

человеко- и бого- оставленности –

всё равно, какого уезда, волости:

«Здесь одни и те же, дружок мой, новости:

то военный смотр, то ремесел выставка,

а то крестный ход по граблям неистовых.

День за днём, дружок мой, с утра до вечера,

из воды болот выпекают печево.

Из печи несут, а оно уж черствое.

Говорят, что сладкое, да и черт же с ним.

Закрома до верха полны той черствостью.

Вековые кажут друг другу новости –

все равно, какого уезда, волости...»

 

Партия в шахматы

 

Я не вижу вперед ничего.

Пережит(д)ок я на сорок третьем.

Мне пора бы взять самоотвод,

да докука потом женам-детям.

 

Только помню: больницы, детсад,

школу, снова больницы за лесом.

Первый шахматный – с шахом – разряд

и разряды электрофореза.

 

В общем, так себе вышел дебют.

Похоронные марши генсеков.

Пешки ходят вперед, и их бьют

во дворах малолетние зэки.

 

Но пока ещё есть что на стол

деду с бабой поставить на праздник.

Жаркий спор-разговор про футбол –

самый острый, но и безопасный.

 

Ах, какая команда была

Малофеева! И Прокопенко

что творил! – «Очередь подошла, –

баба вставит, – на финскую стенку».

 

Неплохая позиция… Мал,

хоть болезнен, удал и, упорный,

я не только играл, я читал,

понимал, что и жить мне за черных.

 

Вот, наверное, здесь переход

от фигур на доске к черным строчкам.

И не финскую стенку трясет,

а берлинская рушится в клочья.

 

Будут жертвы, я знал, и нытью

предпочел комбинации в стиле

наглом, чтобы хотя бы ничью

боги сами, смеясь, предложили.

 

Не с руки им играть в поддавки.

Но не я выбирал жизнь такую.

Шепотком сочиняю стишки,

продолжаю партейку вслепую…

 

***

Угол Пушкинской и Советской,

где-нибудь середина дня…

Под снежком, под хмельком, увечный,

у прохожих прошу огня,

обращаясь urbi et orbi:

«Мне бы, граждане, огоньку!

Самосадом любви и скорби

Поделиться взамен могу».

Не хотите? Ну, и не надо!

Зажигалка со мной и так.

проходите своим парадом,

по Советской чеканя шаг,

меж аптекой и «Милавицей»1

«Черный ангел»2, Гостиный двор…

Негде там от тоски забиться,

на себя навести курсор.

Мне по Пушкинской мимо рынка

к забегаловке разбитной,

где любовь ждёт меня с повинной

и приятель уже хмельной.

1 – «Милавица» – фирменный магазин женского белья на улице Советской в Бресте

2 – «Черный ангел» – памятник 1000-летию Бреста

 

* * *

Чепуха, говорю, ерунда, пустяки.

Но гляди – на балансе одни «висяки»

бытовые – убрать, подмести,

протереть. Показанья последней среды –

электричества, газа, тепла и воды –

хватит, чтоб под статью подвести.

 

А ещё, говорю, ворох дел: то пришить,

то в подвал отнести, а то карандаши

заточить… Говорю тебе – речь

лишь о том, чтобы выжить. Другие дела

не распутать уже. И под сердцем дыра.

Надо всё же промыть и прижечь.

 

 

***

Вдруг оторвёшься от стишка

и выглянешь в окно.

И вроде бы лежат снега,

а всё одно – черно.

 

Бывает, с книжкой пролежишь

и день, и два, и три.

И вроде бы прекрасна жизнь,

откуда ни смотри.

 

И вроде бы летишь, летишь

в неведомы края…

А это ты в снегу лежишь.

Неужто, вправду, я?

 

Ну, вот же, встал из-за стола.

Стою, вот, у окна!

А надо мной сыра земля.

А все вокруг – война.

 

Прочитано 270 раз Последнее изменение Среда, 25 Октябрь 2017