Скоро начнется зима. Говорят, здесь она столь холодна, что слова замерзают в воздухе и падают в снег…

Оксана Демченко «Королевский маскарад»


ek  вк  brest-kult  

VideoHosting 

Василий Баннов

Фото БанноваВасилий Баннов, брестский поэт, автор пяти поэтических сборников: «Души слеза» (2000г.), «Между небом и землёй» (2002г.), «Параллели» (2007г.), «На гребне времени волны» (2014г.), "Дежурный по переезду" (2016).
     Печатался в литературных альманахах «Жырандоля», «Своя стихия», «Лiтаўра», в республиканских, областных и городских периодических изданиях.
     Такие произведения автора, как «Фёдор и Отто», «Брест. Фотография неизвестной. Июнь, 1941», «Брест, 22 сентября 1939 года» произвели резонанс у читателей.

 


     Ступени

Топаем по ступеням,
Всё крутизна да лёд,
Топаем от рожденья
Годы все напролёт.

Кто-то поймёт, что низко
И планомерно век
С дерзостью альпиниста
Будет стремиться вверх. 

Кто в полубоги метит
И у себя в чести,
Но по ступеням этим
Плинтуса не достиг. 

Топаем по ступеням
Духа и чистоты
Мысли, мировоззренья,
Топаем я и ты. 

Топаем мы, как можем,
Всё крутизна да лёд
И провиденьем Божьим
Все до своих высот. 

     Последние святые

В заштатном городишке, где, как прежде,
И грусть, и беспросветность правят бал,
В библиотеке вдруг поэт заезжий
Собравшимся стихи свои читал.

Преобразились люди и застыли,
Сквозь сердце пропуская все слова,
И вспомнилось: последними святыми
С любовью слёзно кто-то их назвал.

Поэт читал и думал: пред глазами
И впрямь последних на земле святых,
Кто я такой? Мне б выдержать экзамен,
Не подвести, не подвести бы их!

Как, милые, мне взгляд ваш светлый дорог!
Но давит ахиллесова пята,
Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда.

А вам же – крест отныне уготован:
В прогорклый мир сквозь бремя суеты
В сердцах какое-никакое слово
Нести, как и положено святым.

     Скорый поезд

Ты вышел перекурить,
Но медленно за спиной
Твой поезд пошёл – смотри! –
Бежишь, спотыкаясь, следом.
Твоя ль, не твоя ль вина?
Он близко – подать рукой,
Но только уж не догнать
И скрылся вагон последний. 

Такой поворот. Крепись.
Так душно. В душе Мамай,
Отныне – другая жизнь,
Отныне ты слаб и кроток.
Принять нелегко тебе
Перрон, где царит зима,
Толпу и свинец небес,
И с горечью ждать чего-то. 

А поезда больше нет.
Такой поворот прими.
Теперь на него билет
Не купишь – и добрым взором
Его проводи сквозь дым,
Гордись – ведь если б миг,
Но всё-таки мчался ты
На поезде этом скором. 

               Дары судьбы

То, что дарит судьба, нам особенно лестно,
Только с опытом мы
Понимаем: судьба не даёт безвозмездно,
А всего лишь взаймы.

Ей до смерти долги отдаём с малолетства,
Платим с первых же дней
За отвагу, за ум, но за доброе сердце –
Почему-то вдвойне.

За вершину, что взята и кровью и потом,
И за найденный клад,
За любовь, за известность, вдвойне – за свободу
И втройне за талант.

Дав подаркам своим хладнокровно оценку,
Не потрафит судьба,
Взымет долг, да ещё с небывалым процентом,
Агнцы – банда иль банк.

Хоть дыши через раз, хоть крестись – только толку! –
Отдадим мы заём,
Лишь гармонию б нам ощутить ненадолго,
Хоть бы тень от неё!

                             Дождь

Будничность явственней. В путь снаряжён,
Предназначение священное помня,
Дождь.
С Богом!
Как перед сменой времён
В воздухе и в микрокосмосе комнат –

Вновь удручённость. А дождь без конца
Топчется, лупит и в двери, и в окна,
Будто пытаясь в дома и сердца.
Хлынуть холодным, нежданным потоком.

Истины той, что давно за порог
Прогнана, сброшена лишнею ношей,
Но без которой наш зыбкий мирок
Зябким останется, сирым и пошлым.

Или желая напомнить о том,
Что завершится всё стылою ночью –
Им, всё смывающим гулким дождём,
И поддержать бы друг друга, помочь бы!

Дождь, как печали певец предо мной,
В век наш, где трель канареек сплошная.
О, как же, дождь, мы похожи с тобой,
О, как же, дождь, я тебя обожаю!

Бродишь один по зеркальной земле,
Кто ж обогреет тебя за старания?
Только нуждаешься ль в этом тепле,
Только нуждаешься ль в этом признанье?

 Фёдор и Отто

Лет и зим промелькнуло столько
И горячих, и ледяных,
Да отбухало воин жестоких
После той мировой войны.

И написано всё, по сути, 
И поведано всё о ней,
Но рассказ мой пойдёт о людях,
Нет, рассказ мой не о войне.
________________________________________

Рядовой бывший, немец Отто,
Так лелеял мечту одну
Съездить в русский знакомый город,
Где закончил свою войну.

Возраст. Может, побыть-то позже
Не придётся на той земле,
Не минуло бы сколь - заложник
Тех он чёрных, жестоких лет.

У того, кто их нюхал - будет
Это эхо в душе звенеть,
Но рассказ мой пойдёт о людях,
Нет, рассказ мой не о войне.

Вспомнил Отто, как в час затишья,
Там, на фронте, воспряв душой,
Звуки музыки он услышал
Вдалеке и на них пошёл.

Каску сняв, через поле топал
По тропинкам по травяным,
Только мысль: не должны ж ухлопать,
Перед музыкой все равны!

В лес вошёл, озираясь робко,
И предстал перед Отто вдруг
Парень с родинкой на подбородке,
И оркестр, и солдаты вкруг.

И позвал кто-то парня: Фёдор!
И от немца тот паренёк
Прочь подался и только строго
Посмотрел. Не нажав курок.

К звёздам, ввысь уносила лодка,
На концерте - ну как в раю!
Парня с родинкой на подбородке
Не убить бы теперь в бою,

Ведь война ж, она так закрутит,
Жизнь ли, совесть - и что важней?!
Но рассказ мой пойдёт о людях,
Нет рассказ мой не о войне.

Рядовой бывший, немец Отто,
Прибыл, в сердце неся вину,
В этот русский знакомый город,
Где закончил свою войну.

Зреньем старческим и нечётким
Там увидел он старика
Тоже с родинкой на подбородке,
Как на фронте у паренька.

Огоньком загорелась радость
На измятом его лице,
Будто только ещё вчера он
Бегал к русским на тот концерт,

Будто не улетели годы,
Их теперь догони пойди...
И дрожащее: Фиодор! Фиодор!
Хрипло вырвалось из груди.

Повстречались. По чьей-то воле,
Не предвидя небес посыл,
Две судьбы, два кристалла соли,
Две эпохи и две слезы.

Оба жизнь повидали вдосталь,
И по правде-то не нужны
Людям нынешним отголоски
Той далёкой, седой войны.

Но никто не изменит судеб,
Не сменить на реке коней,
А рассказ мой пойдёт о людях,
Нет, рассказ мой не о войне.

Немца Фёдор приметил тоже,
Без эмоций, кивком одним,
Хоть и бывший давно, но всё же
Неприятель ведь перед ним,

Что-то будто бы пересилив,
Молвил, не изменив лица:
Как вы, бестии, допустили
К власти Гитлера - стервеца?!

Отто сник, даже ниже стал он,
Но сказал, изломав слова:
Фиодор, Фиодор, а разве Сталин
Мало жизней забрал у вас?

Не ответив, белее воска,
Фёдор, сгорблен, суров, понур,
Так поплёлся по-стариковски,
Только вяло рукой махнул.
________________________________

И с тех пор не прошло и года,
Как закончили путь земной
Немец Отто и русский Фёдор,
Ту войну унося с собой.

Майский дождь

Пыль. Солнце. Маета. Вновь май пришёл.
И отчего-то вновь душа, как мытарь,
И словно всё – поверхностно, размыто –
Нанесено на лист карандашом.

Но… хмурится… И город уж не тот,
Упрятав распалённость и попсовость,
И формы он обрёл, и краски снова,
Вдруг… полыхнула в вышине… и вот…

И здесь, и там, далеко окрест
Дождь застучал, будто тотчас вышел
И заиграл человек-оркестр
На стёклах, листьях, отливах, крышах.

Стаккато быстрым пошёл, пошёл,
Неся покой, аромат весенний,
О, как же мастерски, как с душой
Весны он шпарит произведенье!

И будто с чистого жизнь листа,
Гляди, гляди, на глазах буквально
Серьёзней, вдумчивей город стал,
Переменился он кардинально.

А вдоль цветочных киосков – вон
Гвоздики в вёдрах своих смеются
И вспоминаются – под дождём –
Парижа улочки с репродукций.

И сердце будто бы под шафе
От перемены, не давит хмурость,
Все остановки полны, кафе,
И пенье чудится Азнавура.

С тобой, в строгий подъезд входя,
Уютом так дорожа до вздоха,
Глядим на милую суматоху
Мы под аккомпанемент дождя.

Роль

Про таких говорят – слабак
И ходячая незадача,
На таких – то и всех собак
Часто вешают скандачка,
И, как камни, насмешки в них,
И испуганная удача
За сто верст обойдет таких,
Только глянет издалека.

Ни к чему у них рвенья нет,
Симбиоз доброты и лени,
Не бегут они слепо вслед
За толпою, они из тех,
Кто не будет рубить с плеча
Кто подвергнет приказ сомненью,
Кто затылок скребёт влачась
Век у социума в хвосте.

Но когда-нибудь злой порой,
Где неистово ночь колдует,
Поведет на расстрел такой
Незнакомого паренька,
И куда поважней других
Вдруг отхватит он роль земную
Только словом одним: беги!
Только выстрелом в облака.

Лето

Лето. Квартира нам стала внезапно чужой,
Вдруг актуальность утратив свою и весомость.
Словно в бойницы кремлёвские, вестью благой
Солнце струится в подъезд разомлевшего дома.

Лето. И душные классы безлюдные спят,
Став измереньем другим. Где былая их строгость?
Зелень в пришкольном дворе опустевшем опять
Шепчет: не медли, скорее к воде, на природу.

Лето. Весь город, как блин, на ладонях у нас,
Мерно плывущий асфальт до улыбки фасадов –
Всё к авантюре склоняет, и блажью – соблазн:
Быстро манатки собрать и – навстречу закату.

Лето. Гудков, объявлений чудесная трель,
Запах вокзалов, вагонов, салонов и снеди.
Сердце трепещется птицей, ведь лето – отель,
И предвкушенье дороги, и радость, что едешь.

Лето. Из поезда виды приятны всегда:
Кучи щебёнки, вон доски рабочие тащат,
Всё тебя радует, если поехал туда,
Где твоё сердце живёт. Только путь – ещё слаще!

Лето летает, на пляже белёсость пролив,
На города, огороды, на чахлые ветки,
На загрустившие тихо траву, ковыли,
Пыль у дорог. Ведь вокруг только белое лето.
Белое-белое лето…

По разные стороны

Опять небо серое и сырое,
И ветер ехидно и свысока
Орёт, как сержант, ну а мы с тобою
По разные стороны баррикад.

Подогнаны камуфляж и берцы,
И оправдания налету
Мы ловим, и ритм учащённый сердца
Несёт свою правду и правоту.

Но уязвимость пред миром – болью
Снедает… А может, глотая смрад,
Так утверждаемся мы с тобою –
По разные стороны баррикад?

А где-то звучит в нас обоих зыбко
Надежда на мир – от неё теплей –
Как музыкант, что играл на скрипке
На терпящем бедствии корабле.

И нас не мамона, а дух тревожит,
И ввысь устремлён у обоих взгляд,
И жить нам недолго… Так отчего ж мы
По разные стороны баррикад?!

Опять небо серое и сырое…

Листья

По тротуарам в серый день плаксивый
Гуляют листья, словно нищеброды,
Но вот пришла пора и обрели вы
Суровую, ядрёную свободу.

Всегда влекла свобода аксиомой,
Всегда на расстоянии лишь грела,
Но понимаем, что не для неё мы,
Касаясь рук её обледенелых.

Да, листья, гадко поступили с вами,
Как квартиранта, выкинули с треском,
Иль беспричинно вдруг контракт прервали,
Пообещав кому-то ваше место.

Теперь-то вам, конечно, не до вальса,
И мы, судьбу порою искурочив,
К мечте своей заветной по асфальту
Шуршим, как вы, но лишь поодиночке.

Вас гонит, гонит осень-директриса,
Не принимая чьих-то возражений.
Я бережно беру вас в руки, листья,
Не скрыть восторга мне. И сожаленья.

Огонь                          

Дали факел тебе нести.
Что, удачу за хвост схватил?
Вот, теперь бы не «зазвездить»-
Многим ноша мила такая.

Вмиг на пике, а не в пике
И у многих на языке,
Факел над головой в руке,
Вроде ярко огонь пылает.

Но бывает и так: знаком
Мало, в сущности, был с огнём,
Отдалённо слыхал о нём,
Не огня подчиняясь воле,

Не познав поцелуй его…
Вот тогда-то над головой
Понесёшь ты не факел свой,
А стеклянный муляж. Всего лишь.

Фото. Брест. Неизвестная. Июнь 41-го

«Июнь. Сорок первый», - надпись
                                      карандашная на обороте.
Юная и красивая,
                                      стоишь, смущена немножко, 
Руки на этажерке.
                                      Взгляд светел твой, беззаботен,
В нём отголосок эпохи.
                                      В платье ты, в босоножках. 

Фотоаппарат, деревянный треножник,
                                      студия с печным отопленьем,

Пейзаж на стене черноморский,
                                      катятся волны игриво,

Пошутит: «Вылетит птичка», -
                                      фотограф сейчас с умиленьем,

Нырнув под чёрную тряпку,
                                      крышку сняв с объектива. 

Действо свершилось. Минута –
                                      и вот ты в вечность попала.

По улицам, залитым солнцем,
                                      вдоль низких домов опрятных

Домой ли пойдёшь по Бресту,
                                      к подруге, а может, к парню,

А зелень уютных улиц
                                      всё шепчет про невозвратность.

А может, пойдёшь неспешно
                                      по улице, по которой

В недобром 39-м
                                      втащилась угрюмой тенью

Новая – красная – эра
                                      в остолбеневший город,

Эти края захапав
                                      под видом освобожденья. 

Кто же ты, незнакомка,
                                      местная иль советка,

Как звали с презреньем женщин
                                      с востока сюда прибывавших?

Здесь столько властей сменилось
                                      О, как повлияло это,

Поверь мне, на нас в дальнейшем –
                                      на судьбы и мысли наши!

"Июнь. Сорок первый", - надпись
                                         карандашная на обороте.
А вдруг двадцать первое нынче,
                                         суббота, угадан день мной?..
На краешке самом-самом
                                         взгляд светел твой, беззаботен,
А за бугром, за Бугом -
                                         последние приготовленья.

В парке гуляют пары,
                                         играют оркестры. Лето.
Нет в магазинах соли,
                                         хлеба, куда ж деваться?
А на вокзале - давка,
                                         раскуплены все билеты,
Вновь эшелон отправлен
                                         по спискам на депортацию.

Пахнет в домах керосином,
                                         бытом. В театре драмы
Вечером представленье.
                                         Маленький дремлет город.
Как крикнуть тебе, что ставят
                                         вот уж всем драмам драму,
Что скоро начнётся,
                                         неимоверно скоро,

Что меньше суток осталось -
                                         как передать, родная,
Из двадцать первого века -
                                         звонком или телеграммой
Предупредить??? Да только
                                         отсутствует связь такая...
Взгляд светел твой, беззаботен.
                                         на краешке самом-самом,

Не думала, не гадала,
                                         что кто-то тебе напишет
Из будущего однажды.
                                         Первый ли я, не первый?
Милая, неизвестная,
                                         ты выживи только, слышишь?.. 

С надеждою, неизвестный.
Брест. Век двадцать первый.

       Сон
                     …Пока я с Байроном курил,
                     Пока я пил с Эдгаром По.
                                                      Б. Пастернак

Ночь. Усталость. Уснул я барином,
Но приснился мне сон нелепый.
Нет, во сне не курил я с Байроном
Да и с Эдгаром По я не пил.

Мне приснилось, что на поляне я,
На январской, холодной, белой,
Секунданты, Дантес и раненый
Пушкин… Видел, оторопелый,

Как он выстрелил с напряжением,
Сидя, с болью борясь так стойко,
Как ямщик нёс в охапке гения
От саней в его дом на Мойке.

Утешая всех по-отечески,
Пушкин даже шутил, потея…
Только знал я, что человечество
Очень скоро осиротеет.

Снилось – туча нависла демоном
И, мартыновской сгублен пулей,
В двух шагах – бездыханный Лермонтов,
Омываем грозой в июле.

Громыхание, полыхание
И дождя проливного плети,
Словно Демон, сам дух изгнания,
Плакал горестно о поэте.

Переулками петроградскими
Брёл я будто. Неподалёку,
Воротник свой подняв и лацканы,
Кашлял кто-то. Узнал я Блока!

Я ему закричал взволнованно
О грядущей погоде мерзкой…
Он всё знал. И печально к дому он
Направлялся – до Офицерской.

Снилось – будто по мановению –
День московский. Среди прохожих
Я задел вдруг плечом Есенина,
Он спешил, нараспах, встревожен.

И вечерним декабрьским Питером
В «Англетер» я, надежды полон,
В 5-й номер бежал стремительно…
Был он заперт. По коже холод.

Словно дали перину жёсткую,
Только сон ведь, куда ж деваться?
Шёл я будто бы к Маяковскому
На Лубянку, дом 3-12.

По мощёнке походкой быстрою
Я чесал вдоль апрельских веток,
Вот пришёл… Вдруг огрело выстрелом…
Не успел. Больше нет поэта.

Ну а после – в июне чувственно,
В Ленинграде, к вагону прямо
Провожал я в Воронеж грустного,
Обречённого Мандельштама.

Вот так сон! Мне проснуться надо бы,
Где там! Будто бы август месяц
Завершался, а я в Елабуге
Был на Малой Покровской, 10.

Жить остаться молил Цветаеву,
Ей признание обещая…
Сквозь меня посмотрев, растаяла
За дверями она, седая.

Испарились детали мелкие.
Не забыть никогда, однако,
Будто сиживал в Переделкино
На скамейке я с Пастернаком.

А потом в ленинградский мартовский
Влажный холод, ещё царивший,
Уносила в гробу Ахматова
Ту эпоху под фотовспышки.

Уходило дыханье холода
Рассыпались зимы оковы,
Только, жаль, серебра и золота
Не случится уже такого.
__________________________

Осень плакала. Водостоками
Дождь струился. Ритмичным пульсом
Город снова ожил за окнами.
Всё. Забрезжила явь. Проснулся.

      Неземная

Неземная ты, неземная,
Синей звёздочкой в небе чёрном,
Среди туч ты горишь, мерцая,
Не в тебе ли тоску прочёл я?

Не в тебе ли прочёл я нежность
И стремлений твоих лавину,
Не в тебе ли почуял свежесть
Расцветающего жасмина?

Неземная ты, неземная,
В платье скромном - свободы гений,
С книжной полки глядят, вздыхая,
На тебя Пастернак и Гейне.

Не в тебе ль затаилась вечность,
Душу мучая Божьим даром?
С темнотою играют свечи
Летней ночью под звон гитары.

Плачем искренним льётся песня,
Нам с тобою, напоминая:
В мире праведном - равновесье,
Неземная ты, неземная!

Прочитано 2595 раз Последнее изменение Пятница, 21 Апрель 2017